Наверное, это неизбежно. Того, кто любит тебя, обмануть очень просто. А того, кого любишь сам, — почти невозможно. Каждая улыбка, каждая уверенная фраза выйдут наигранными и ненастоящими. Словно ты, говоря вполголоса одно, выкрикиваешь при этом другое. Когда любишь, даришь частичку себя. А себя не обманешь.
Самое страшное в войне — понять врага. Понять — значит простить.
Любовь — счастье, но лишь когда веришь, что она будет вечной. И пусть это каждый раз оказывается ложью, но только вера дает любви силу и радость.
… нам не дано выбрать абсолютную истину. Она всегда двулика. Всё, что у нас есть, — право отказаться от той лжи, которая более неприятна.
В общем-то, сказать можно и нужно всё. Надо лишь правильно выбрать время, иначе правда станет хуже лжи.
Есть твоя правда? Ты в ней уверен? Тогда в неё и верь. Верь и борись. Если духа хватит. Если сердце не ёкнет. Тёмная свобода, она ведь не тем плоха, что свобода от других. Тёмная свобода — в первую очередь от себя свобода, от своей совести и души. Почувствуешь, что ничего в груди не болит, — тогда кричи караул. Правда, поздно уже будет.
И не думать, никогда не думать, что победить невозможно. Стоит так подумать — и ты уже проиграл.
Пусть я не знал, что делать, но уже знал, куда идти. И это немало.
Очень уж доброе и хорошее лицо: усталость есть, а озлобленности нет. Рядом с такой девушкой чувствуешь себя не таким, каков ты на самом деле. Пытаешься быть лучше, а это тяготит. С такими предпочитают дружить, чуть-чуть флиртовать, делиться откровениями. В таких редко влюбляются, но зато все таких любят.
Один в поле воин, если знает, что он один.
— Напиваться можно, [Антон], если очень нужно. Только напиваться нужно водкой. Коньяк, вино — это все для сердца.
— А водка для чего?
— Для души. Если совсем уж сильно болит.
У каждого своя судьба. У кого-то — править чужие жизни или ломать империи. У кого-то — просто жить.
Сказки врут не меньше, чем статистика! Но иногда в них можно найти капельку правды.
Жизнь против смерти, любовь против ненависти… И сила против силы, потому что сила не имеет моральных категорий.
Нельзя играть с Тьмой в поддавки. Нельзя идти на уступки. А ещё опаснее — принимать её дары.
Я ведь просто воюю за свою любовь. В первую очередь. А уж потом — за вас, которым готовят новое неслыханное счастье.
Только, может быть, и это тоже правда?
И, сражаясь за свою любовь, каждый раз сражаешься за весь мир?
За весь мир — а не с целым миром.
… Мы их защищаем самозабвенно и неустанно. Вот только почему им не становится лучше? Люди сами делают работу Тьмы. Почему? Может быть, мы что-то утратили, Антон? Ту веру, с которой светлые маги посылали на смерть армии, но и сами шли в первых рядах? Умение не только защищать, но и радовать? Чего стоят крепкие стены, если это стены тюрьмы? Люди забыли о настоящей магии, люди не верят в Тьму, но ведь они не верят и в Свет!…
Никто не заставит совершить подлость. В грязь нельзя столкнуть, в грязь ступают лишь сами. Какой бы ни была жизнь вокруг, оправданий нет и не предвидится.
Благо общее и благо конкретное редко встречаются вместе.
Каково это — быть отверженным? Быть наказанным не за преступление, а за потенциальную возможность его совершить?
— На недельку позже — и пришлось бы учить тебя пользоваться прокладками.
— Как любой нормальный мужчина, смотрящий телевизор, я умею это делать в совершенстве. Прокладку нужно облить ядовито-синей жидкостью, а потом сильно сжать в кулаке.
Безумное чаепитие. Куда там Кэрроллу! Самые безумные чаепития творятся не в кроличьей норе, за столом с безумным шляпником, ореховой соней и мартовским зайцем. Маленькая кухня маленькой квартиры, утренний чай, долитый кипяточком, малиновое варенье из трёхлитровой банки — вот она, сцена, на которой непризнанные актеры играют настоящие безумные чаепития. Здесь, и только здесь, говорят слова, которые иначе не скажут никогда. Здесь жестом фокусника извлекают из темноты маленькие гнусные тайны, достают из буфета фамильные скелеты, находят в сахарнице пригоршню-другую цианистого калия. И никогда не найдется повода встать и уйти — потому что тебе вовремя подольют чая, предложат варенья, и пододвинут поближе открытую сахарницу…
Как легко умирает истина, как живуча ложь.
Ну почему Свет действует через ложь, а Тьма — через правду? Почему наша правда оказывается беспомощной, тогда как ложь — действенной? И почему Тьма прекрасно обходится правдой, чтобы творить зло? В чьей это природе, в человеческой — или нашей?
Что я делаю правильно?
Этот вопрос — он пострашнее, чем «что я делаю неправильно». Если ты ошибаешься — достаточно резко сменить линию поведения. Вот если попал в цель, сам того не понимая, — кричи караул. Тяжело быть плохим стрелком, случайно угодившим в яблочко, пытающимся вспомнить движение рук и прищур глаз, силу пальца, давящего спуск… и не признавая, что пулю направил в цель порыв безалаберного ветра.
Как хочется иметь руки чистыми, сердце горячим, а голову холодной. Но почему-то эти три фактора не уживаются вместе. Никогда. Волк, коза и капуста — где безумный перевозчик, что запихнет их в одну лодку? И где тот волк, что, закусив козой, откажется попробовать лодочника?
Я увидел старушку в окне. Тень смерти была уже где-то рядом с ней, наверное, она сама это чувствовала. И всё-таки старушка улыбалась. Сегодня к ней заходил внук. Скорее всего просто проверить, жива ли ещё бабка, не освободилась ли дорогая квартира в центре Москвы. Это она тоже понимала. И всё-таки была счастлива.
Решил идти до конца, так иди один. И никого не зови с собой.
Чужое предательство — не оправдание собственного.
Давай начнем сначала? Я понимаю, что произвел не лучшее впечатление. И скажу честно — это у меня хроническое.
В некоторых книгах слишком много правды. В других — слишком мало лжи. Людям это читать не стоит. Пусть живут с той историей, к которой привыкли.
Я стёр снег с лица.
Меня ждали.
И это единственное, что мешает нам замёрзнуть.
— Ты ведь её любишь! Так не требуй и не жди ничего взамен. Это путь Света.
— Там, где начинается любовь, кончается свет и тьма.
Жизнь приятна сама по себе, а не теми благами, до которых удастся дотянуться. В этом жизнь прямая противоположность деньгам, которые сами по себе — ничто.
Есть повод для гордости, мне не потребовалось и десятка лет, чтобы окончательно перестать быть человеком.
— В таком доме хорошо убивать, — сказал я. — Или сходить с ума.
— Займемся и тем, и другим.
Суеверия опасны — они внушают лживые надежды.
Как было бы здорово, оставайся всё и всегда таким же простым и ясным, как в двенадцать или двадцать лет. Если бы в мире и впрямь было лишь два цвета: чёрный и белый…
Дарить надежду — это ведь ответственность.
Людей так легко повернуть к Свету или Тьме, но наиболее всего они счастливы, когда им позволяют быть самими собой.
Тьма — это гидра, и чем больше голов отсечешь, тем больше их вырастет! Гидр голодом морят, понимаешь? Убьешь сотню Темных — на их место встанет тысяча.
Я поднял голову к сумрачному небу, открыл рот, ловя холодные снежинки. Остыть бы. Остыть насовсем. Но только не так, как в сумраке. Стать льдом, но не туманом; снегом, но не слякотью; окаменеть, но не растечься…
Мы все — не совсем люди. Но мы хотя бы помним, что были людьми. И можем ещё радоваться и грустить, любить и ненавидеть.
Вечная женская манера: задавать каждый вопрос в двух-трех вариациях.
Иногда главное — не поступок. Иногда главное — бездействие.
Убивать нарисованную нечисть интересно, пока не встретил её воочию.
Если нет этически правильного выхода, поступай неразумно.
Злу вовсе не обязательно уничтожать Добро своими руками. Куда как проще позволить Добру самому вцепиться в себя.
Надо нести ответственность. Но иногда на это просто нет сил, совершенно нет.
Однажды ты ещё услышишь, как время шелестит, песком протекая сквозь пальцы.
Как много вас до сих пор, девочек и мальчиков неопределенного возраста, воспитанных родителями-шестидесятниками, как много вас, несчастных и не умеющих быть счастливыми. Как хочется вас пожалеть, как хочется вам помочь. Коснуться сквозь сумрак — чуточку, совсем не сильно. Добавив немного уверенности в себе, капельку оптимизма, грамм воли, зернышко иронии. Помочь вам, что бы вы могли помочь другим.
В именах нет ничего кроме звука.
… Армию любят, лишь если идёт война.
На войне слишком остро чувствуешь вкус жизни.
На каждого президента находится свой киллер. На каждого пророка — тысяча толкователей, что извратят суть религии, заменят светлый огонь жаром инквизиторских костров. Каждая книга когда-нибудь полетит в огонь, из симфонии сделают шлягер и станут играть по кабакам. Под любую гадость подведут прочный философский базис.
Правда может быть злой и лживой во многих случаях. Например, если сказать лишь половину правды. Сказать, что не хочешь разговаривать, и не объяснить — почему.
Я всегда считал, что непродуманные, но благие поступки приносят больше пользы, чем продуманные, но жестокие.
Когда-то мы все были едины. И Темные, и Светлые. Сидели у костров в пещере, глядели сквозь сумрак, на каком пастбище поближе мамонт пасется, с песнями и плясками искры из пальцев пускали, а файерболами чужие племена поджаривали. И было, для полной наглядности примера, два брата — Иных. Тот, что первым в сумрак вошел, может быть, он тогда сытый был, а может быть, полюбил в первый раз. А второй — наоборот. Живот болел от зеленого бамбука, женщина отвергла под предлогом головной боли и усталости от скобления шкур. Так и пошло. Один на мамонта наведет и доволен. Другой кусок от хобота требует и дочку вождя в придачу. Так и разделились мы на Темных и Светлых, на добрых и злых.
Вот только самый честный и простодушный полицейский, воспитанный на громких звездно-полосатых идеалах, рано или поздно поймет: на улицах есть не только Тьма и Свет. Есть еще договоренности, уступки, соглашения. Информаторы, ловушки, провокации. Рано или поздно приходится сдавать своих, подбрасывать в чужие карманы пакетики с героином, бить по почкам, аккуратно, чтобы не оставалось следов.
И все — ради тех, самых простых, правил.
Охранять закон. Преследовать Зло. Защищать невиновных.
Обычная практика в споре. Вначале признать какую-нибудь общую вину. Потом — мягко упрекнуть собеседника в столь же общей небезгрешности. Пожурить и тут же отмахнуться — забудем.
— <…> Он сказал, что понял, в чём заключается настоящее русское пьянство.
— И в чём же?
— Это когда просыпаешься утром, и всё вокруг серое. Небо серое, солнце серое, город серый, люди серые, мысли серые. И единственный выход — снова выпить. Тогда легче. Тогда возвращаются краски.
Да что же это такое, в конце концов! За что стоит драться, за что вправе я драться, когда стою на рубеже, посредине, между Светом и Тьмой? У меня соседи — вампиры! Они никогда — во всяком случае, Костя, — никогда не убивали. Они приличные люди с точки зрения людей. Если смотреть по их деяниям — они куда честнее шефа или Ольги.
Где же грань? Где оправдание? Где прощение? Я не знаю ответа. Я ничего не в силах сказать, даже себе самому. Я уже плыву по инерции, на старых убеждениях и догмах. Как могут они сражаться постоянно, мои товарищи, оперативники Дозора? Какие объяснения дают своим поступкам? Тоже не знаю. Но их решения мне не помогут. Тут каждый сам за себя, как в громких лозунгах Темных.
И самое неприятное: я чувствовал, что, если не пойму, не смогу нащупать этот рубеж, я обречен.
Егор всегда честно признавал, ну, не при всех, а для себя самого, что он не храбрец. Но и трусом, пожалуй, тоже не был. Были вещи, которых можно и нужно бояться: шпана, маньяки, террористы, катастрофы, пожары, войны, смертельные болезни. Все в одной куче, и все одинаково далеко. Все это реально существовало и в то же время оставалось за гранью повседневного. Соблюдай простые правила, не броди по ночам, не лезь в чужие районы, мой руки перед едой, не прыгай на рельсы. Можно бояться неприятностей и в то же время понимать, что шанс в них влипнуть весьма невелик.
— Ты хочешь сказать, что наша работа — во вред?
— Нет. — Света устало покачала головой. — Не хочу. Нет у меня такого самомнения. Я одно хочу сказать, может быть, мы и впрямь — Свет. Вот только… Знаешь, в городе появились в продаже фальшивые елочные игрушки. С виду они как настоящие, но радости от них никакой.
Хотелось что-то делать. Так сильно, будто я был джинном, выпущенным из бутылки после тысячелетнего заточения. Всё что угодно: возводить дворцы, разрушать города, программировать на Бейсике или вышивать крестиком.
Зарывшись в холодильник, я обнаружил там кое-что из закуски. Сыр, колбаса, соленья… Интересно, как соотнесётся сорокалетний коньяк с малосольным огурцом? Наверное, они испытают взаимную неловкость.
Голос жены был уверенный. Голос был обвиняющий. Голос был страдающий.
Ведь каждый день у нас — это какая-то битва. То большая, то маленькая. Со спятившим оборотнем, с Темным магом, со всеми силами Тьмы разом. Напряжение сил, выпяченные подбородки, выпученные глаза, готовность прыгнуть грудью на амбразуру или голой жопой на ежа.
— Спасибо, — только и прошептал я. — Юленька, спасибо.
— Не пей так много, ты же не умеешь, — пробормотала девочка и засопела — ровно, будто переключилась мгновенно от работы на сон. Так умеют только дети и компьютеры.
Говорят, у больниц есть свой незабываемый запах. Конечно. И это неудивительно, странно было бы не иметь запаха хлорке и боли, автоклавам и ранам, казенному белью и безвкусной пище.
Меня провожали в полной тишине, без ненужных слов, без похлопываний по плечам и советов. Ведь на самом деле я не делал ничего особенного. Просто шел умирать.
Чудесный букет ощущений: холод на зубах и жар в животе.
Жалость — штука опасная.
Нас так просто ловить на нашей любви!
Данный текст одобрен к распространению как способствующий делу Света.
Ночной Дозор.
Данный текст одобрен к распространению как способствующий делу Тьмы.
Дневной Дозор.
— Ему виднее? — ехидно спросил я.
— Да.
— А как же свобода? — Я вновь наполнил рюмку. Кажется, она уже была лишней, в голове начинало шуметь. — Свобода?
— Ты говоришь, как Тёмные, — фыркнула девушка.
— Я предпочитаю думать, что это они говорят, как я.
Интеллигенту без пролетариата не выжить.
— Если кому-то для жизни… для существования нужна кровь — это еще не беда. И куда она пойдет, в вены или желудок, тоже дело десятое. Вопрос в том, как ты ее добудешь.
— Ты знаешь, что это такое? Быть приговоренным к любви?
— Но разве это не так — всегда? — Светлана даже вздрогнула от негодования. — Когда люди любят друг друга, когда находят среди тысяч, миллионов. Это же всегда — судьба! <…>
— Нет. Света, ты слышала такую аналогию: любовь — это цветок? <…> Цветок можно вырастить, Света. А можно купить. Или его подарят.
— Антон — купил?
— Нет, — сказал я; слишком резко, пожалуй, сказал. — Получил в подарок. От судьбы.
— И что с того? Если это — любовь?
— Света, срезанные цветы красивы. Но они живут недолго. Они уже умирают, даже заботливо поставленные в хрустальную вазу со свежей водой.
«Ночной Дозор» — роман российского писателя-фантаста Сергея Лукьяненко, первый из серии произведений, рассказывающих о вымышленном мире Иных.
Дата первой публикации: 1998 год. Состоит из трёх повестей — «Своя судьба», «Свой среди своих» и «Исключительно для своих», — связанных общими главными героями. Вместе с романами «Дневной Дозор», «Сумеречный Дозор», «Последний Дозор», «Новый Дозор», «Шестой Дозор» и другими произведениями Лукьяненко входит в цикл «Дозоры».
Сюжет книги:
Действие романа происходит в современной Москве. Помимо привычного мира людей, существует мир Иных, к которым относятся маги, волшебники, оборотни, вампиры, ведьмы и прочие произошедшие от людей, но не относящие себя к ним существа. Иные делятся на Светлых и Тёмных, Добро больше не вступает в активное противоборство со Злом, а находится с ним в динамическом равновесии. Для соблюдения баланса Света и Тьмы любое светлое магическое воздействие должно уравновешиваться тёмным. За соблюдением этого порядка следят специально созданные организации Иных — Дозоры: интересы Светлых представляет Ночной Дозор, интересы Тёмных — Дневной Дозор.
Персонажи: Антон Городецкий — главный герой, сотрудник Ночного Дозора. Начинает как рядовой маг, но по мере развития сюжета его способности и понимание мира Иных значительно возрастают. Гесер — глава Ночного Дозора, могущественный маг. Мудр и стратегичен, часто манипулирует ситуациями для достижения своих целей. Светлана Назарова — молодая женщина, обладающая огромным магическим потенциалом. В начале книги не осознаёт своих способностей, но по мере развития сюжета становится одной из ключевых фигур в борьбе между Светлыми и Тёмными.
