«Есть книги с замечательным сюжетом, но вот написанные не так чтобы очень. И есть книги, написанные замечательно, но сюжеты у них не очень. Иногда читать ради сюжета надо. Не надо брать примеры с книжных снобов, которые так не читают. А иногда ради слов, ради стиля. Не бери примера с любителей верняка, которые так не читают. Но иногда найдётся книга и с хорошим сюжетом и хорошим стилем, надо держаться этой книги». — Тэд Бротиген.
«Никто не живёт вечно».
«Но все стремятся к этому, ты разве не замечала?»
«Да, тогда всё действительно было в их руках; он твёрдо это знал. Но дети теряют, у детей скользкие пальцы и дырки в карманах, и они теряют всё».
«Если хочешь научиться врать, так начать умалчивать — самое неплохое начало».
«Сердца же очень крепки. Чаще всего они не разбиваются. Чаще всего они только чуть проминаются».
«Сердца способны разбиваться. Да, сердца способны разбиваться. Иногда мне кажется, что было бы лучше, если бы мы умирали, когда они разбиваются. Но мы не умираем».
«…имей мир хороший сюжет, он был бы куда более приятным местом».
«Всегда найдётся кто-то, кто знает что-то».
«Друзья не шпионят, истинная дружба означает и умение не вторгаться во внутреннюю жизнь друга».
«Книга должна быть как неисследованные земли. Приступай к ней без карты. Исследуй её и составь собственную карту».
«А что, если взрослых вообще нет. Вдруг само понятие „взрослые“ ничего — обман? Что, если их деньги — это только игральные фишки, их деловые сделки — не больше, чем выменивание бейсбольных карточек, их войны — игры с игрушечным оружием в парке? Что, если внутри своих костюмов и выходных платьев они всё ещё сопливые малыши?»
«Время проходит, Атлантида глубже и глубже погружается в океан, и вот уже ловишь себя на романтизировании. На мифотворчестве».
«Думаю, мы практически всегда знаем, чего требуют наши интересы. Но иногда то, что мы знаем, бессильно перед тем, что мы чувствуем».
«Всё, что способно заставить вас смеяться тридцать лет спустя, — не пустая трата времени. По-моему, это что-то очень близкое к бессмертию».
«Войны умирают по клочку, по клочочку, и каждый клочочек — что-то угасающее, как память, и каждый теряется вдали, как отзвуки эха…»
«Я пожалел, что не пошёл против себя, не подавил порыва сострить. Беда в том, что у прирождённого остряка порыв в девяти случаях из десяти срабатывает прежде, чем мозг успеет включить хотя бы первую скорость». — Пит Рили.
«Душа, Жизнь, Смерть».
«Да и вообще, сколько вам должно быть лет, прежде чем вы сумеете провести свою мать? Двадцать? Тридцать? Или, может, вам придётся подождать, пока она не состарится, и у неё немножко помутится в голове?»
«В эту ночь Бобби познакомился с ещё одним аспектом взрослости: он лежал без сна очень долго… Он смотрел в потолок и не мог решить, правильно ли поступил».
«Я простая капустница, а не светская бабочка». — Лиз Гарфилд.
«Никогда нельзя предсказать заранее, из-за чего люди смущаются. Иногда это физиологические отправления, иногда — сексуальные завихрения родственников, иногда это просто позирование. А иногда, естественно, это пьянство». — Пит Рили.
«Её власть над тобой в том, что ты этому веришь. Такова власть матери». — Тед Бротиген (разговаривает с Бобби Гарфилдом).
«Книга — как насос. Он ничего не выдаст, если прежде ты не зарядишь его. Заряжаешь насос собственной водой, качаешь ручку, тратя собственную силу. И поступаешь так, ожидая, что получишь больше, чем отдал… со временем». — Тед Бротиген.
«Мы, классные остряки, не обожаем заводить друзей — двух-трёх нам хватает на всю жизнь, — но и не приходим в восторг, получив коленом под зад. Наша цель — обзаводиться множеством знакомых, с которыми можно расставаться, смеясь».
«Знаешь, какова цена проданного будущего, Салл-Джон? Ты не можешь по-настоящему вырваться из прошлого. Ты не можешь по-настоящему преодолеть его».
«Наша идея революционного изменения образа жизни — это покупка собаки».
«Бен Джонсон назвал время старым хитрым обманщиком».
«А может быть, она заслонила то, что знает, то, чего боится, — заслонила тем, на что надеется…» — мистер Бидерман.
«Чем старше я становлюсь, тем труднее отбрасывать глупость и сберегать чары».
«Убивать ради мира, всё равно что трахаться ради целомудрия».
«Это был и его первый настоящий поцелуй, и Бобби навсегда запомнил ощущение её губ, прижатых к его губам, — сухих и гладеньких, нагретых солнцем. Это был поцелуй, по которому будут взвешены все остальные поцелуи в его жизни и найдены очень лёгкими».
«Мир книги стал настолько живым, что этот — настоящий — выглядел теперь поддельным и тусклым».
«Вы думаете, это имеет значение для людей, которые вынуждены подбирать клочки и как-то жить дальше?»
«По-моему, сквернейшая из привычек — это жизнь».
«Девушки плакали на сплетённых Г и Д с левой стороны её груди (на старших курсах эти буквы из белых давно стали замусоленно серыми), а одна девушка лежала на ней, пока мы занимались любовью. Мы занимались ею, не предохраняясь, так что на стёганой подкладке могут быть и следы спермы».
«К тому времени, когда я собрал вещички и покинул посёлок ЛСД в 1970 году, знак мира, который я нарисовал на ней в кухне моей матери, превратился в неясную тень. Но тень сохранилась. Другие могли её и не видеть, но я никогда не забывал, что она такое».
«Если хочешь научиться врать, так начать умалчивать — самое неплохое начало».
«Макдональд — Дуглас», «Боинг», «Дженерал электрик», «Доу кемикалс», «Пепси-бля-кола»…
«Что, если внутри своих костюмов и выходных платьев они всё ещё сопливые малыши? Черт! Этого не может быть, правда? Это было бы так страшно, что даже подумать и то жутко».
«Я тебе говорил, что есть книги, в которых сюжет хороший и стиль тоже? Вот одна такой породы. Запоздалый подарок ко дню рождения от нового друга. То есть я надеюсь, что я твой друг. — Так и есть. Большое спасибо!» — разговор Бобби Гарфилда и его друга.
«Она подняла голову, отложила журнал и одарила меня ласковым, сочувственным взглядом. Это был взгляд врача, который должен сказать вам: „Э.., сожалею.., опухоль неоперабельна. Не повезло, дружище. Налаживайте-ка отношения с Иисусом“». — Пит Рили.
«Стоук Джонс, несомненно, назвал бы его пустой тратой времени, но, мне кажется, тут он ошибся бы».
«В эту ночь Бобби познакомился с ещё одним аспектом взрослости: он лежал без сна очень долго…»
«Беда в том, что у прирождённого остряка порыв в девяти случаях из десяти срабатывает прежде, чем мозг успеет включить хотя бы первую скорость».
«Всё, что способно заставить вас смеяться тридцать лет спустя, — не пустая трата времени. По-моему, это что-то очень близкое к бессмертию».
«Душа, Жизнь, Смерть».
«Да и вообще, сколько вам должно быть лет, прежде чем вы сумеете провести свою мать? Двадцать? Тридцать?»
«Я простая капустница, а не светская бабочка».
«Никогда нельзя предсказать заранее, из-за чего люди смущаются. Иногда это физиологические отправления, иногда — сексуальные завихрения родственников, иногда это просто позирование. А иногда, естественно, это пьянство».
«Её власть над тобой в том, что ты этому веришь. Такова власть матери».
«Мы, классные остряки, не обожаем заводить друзей — двух-трёх нам хватает на всю жизнь, — но и не приходим в восторг, получив коленом под зад».
«Знаешь, какова цена проданного будущего, Салл-Джон? Ты не можешь по-настоящему вырваться из прошлого. Ты не можешь по-настоящему преодолеть его».
«Наша идея революционного изменения образа жизни — это покупка собаки».
«Бен Джонсон назвал время старым хитрым обманщиком».
О книге:
Вот несколько любопытных фактов о книге «Сердца в Атлантиде» Стивена Кинга, поданных в неформальном стиле:
1. Кинг «собрал» книгу по частям. Роман не возник целиком — Кинг сначала написал отдельные тексты, а потом искусно связал их в единое полотно. Получается вроде пазла, где каждая деталь важна!
2. Жанр — загадка. Даже сам автор не может однозначно определить, что это: роман в пяти частях или сборник повестей. Литературные критики тоже спорят — одни видят роман, другие — сборник. Вот это мастерство!
3. Связь с «Тёмной башней». Поклонники цикла «Тёмная башня» найдут здесь «пасхальное яйцо»: персонаж Тед Бротиген «заглядывает» и в последнюю книгу эпопеи. Словно тайный знак от Кинга!
4. Вьетнамская война — не просто фон. Две части книги посвящены событиям Вьетнамской войны. Кинг показывает не героические баталии, а психологическую ломку солдат, их внутренние демоны и посттравматический стресс. Жёстко, но правдиво.
5. «Низкие люди в жёлтых плащах» — метафора взросления. Эти зловещие фигуры в жёлтых плащах — не просто злодеи. Это символ потери невинности, ухода детства, столкновения с жестокой реальностью взрослого мира.
6. Отсылка к классике. Бобби Гарфилд зачитывается романом Уильяма Голдинга «Повелитель мух». Кинг мастерски переплетает мотивы латентного насилия из книги Голдинга со своей историей. А когда Бобби попадает в неприятности, он даже называет себя именами героев «Повелителя мух» — сначала Ральфом, потом Джеком Меридью.
7. Цитирование Пастернака. В книге есть отсылка к стихотворению Бориса Пастернака «Ночь»: Тед Бротиген говорит Бобби о том, что «мы — пленники времени, заложники вечности». Глубокая философская нота от Кинга!
8. Автобиографичность. Кинг признаётся, что шестидесятые годы в книге — не выдумка. Он буквально оживил эпоху: Кеннеди, Л. Джонсон, рок-фестиваль в Вудстоке, студенческие протесты — всё это создаёт атмосферу времени.
9. Игра в «Червы» как сюжетный двигатель. В одной из частей студенты чуть не вылетают из университета из-за одержимости игрой в «Червы». И это не просто забавный эпизод — игра становится метафорой потери контроля над жизнью.
10. Трансформация персонажей. Герои проходят путь от наивных детей до сломленных взрослых, каждый со своей «Атлантидой» — утраченным раем детства или юности. Словно зеркало, в котором каждый читатель может увидеть себя.