Вино из одуванчиков (Рэй Брэдбери)

«Вино из одуванчиков. Самые эти слова — точно лето на языке. Вино из одуванчиков — пойманное и закупоренное в лето» — Дуглас Сполдинг.

«Я хочу почувствовать всё, что только можно, — думал он. — Пусть я устану, я хочу прочувствовать эту усталость. Я не должен забывать, что я — живу, я знаю, что я живу, мне нельзя этого забывать ни ночью, ни завтра, ни послезавтра» — Дуглас Сполдинг.

«В конце концов, не в этом ли заключается наша жизнь — в способности ставить себя на место других людей и смотреть их глазами на пресловутые чудеса и говорить: „А, так вот как вы это видите. Теперь я запомню“» — рассказчик/Дуглас.

«Закаты обожают за то, что они случаются однажды и исчезают» — рассказчик.

«Держи лето в ладони, налей лето в стакан, совсем крошечный, разумеется, ведь детям полагается малюсенький глоточек с горчинкой; пригуби лета из бокала — и в твоих жилах переменится время года» — рассказчик.

«Каждый особенный день жизни необходимо запечатать, чтобы откупорить его в январский день, когда валит снег, а солнце неделями, месяцами напролёт не выходит, и, может быть, какое‑нибудь чудо, уже забытое, просится, чтобы его освежили в памяти» — рассказчик.

«Когда тебе семнадцать, ты знаешь всё. Когда тебе двадцать семь и ты всё ещё думаешь, что знаешь всё, значит, тебе всё ещё семнадцать» — рассказчик.

«Она сидела рядом с ним на качелях в ночной рубашке, не такая стройная, как девушки в семнадцать, когда их ещё не любят, и не такая полная, как женщины в пятьдесят, когда их уже не любят, а совершенно идеальная: округлая, упругая, то есть ровно такая, какой женщина становится в любом возрасте, когда любят, без сомнений» — рассказчик о женщине.

«Иными словами, если ваш сынишка — поэт, то для него лошадиный навоз — это цветы, чем, впрочем, лошадиный навоз всегда и является» — рассказчик.

«Как хорошо летним вечером сидеть на веранде; как легко и спокойно; вот если бы этот вечер никогда не кончался!» — Дуглас Сполдинг.

«— Не смейтесь, — сказал Лео Ауфман. — Для чего мы до сих пор пользовались машинами? Только чтоб заставить людей плакать. Всякий раз, когда казалось, что человек и машина вот‑вот наконец уживутся друг с другом, — бац! Кто‑то где‑то смошенничает, приделает какой‑нибудь лишний винтик — и вот уже самолёты бросают на нас бомбы и автомобили срываются со скал в пропасть. Отчего же мальчику не попросить Машину счастья? Он совершенно прав!» — Лео Ауфман.

«Смерть — это когда он месяц спустя стоял возле её высокого стульчика и вдруг понял, что она никогда больше не будет тут сидеть, не будет смеяться или плакать» — рассказчик.

«Здесь, в этой пропасти посреди чёрной чащобы, вдруг сосредоточилось всё, чего он никогда не узнает и не поймёт; всё, что живёт, безыменное, в непроглядной тени деревьев, в удушливом запахе гниения…» — рассказчик.

«Жизнь — это одиночество. Внезапное открытие обрушилось на Тома как сокрушительный удар, и он задрожал. Ты совсем один, пойми это раз и навсегда» — рассказчик о Томе.

«Каждый год наступал день, когда он вот так просыпался и ждал этого звука, который означал, что теперь‑то уж лето началось по‑настоящему» — рассказчик.

«Куст сирени лучше орхидей. И одуванчики тоже, и чертополох. А почему? Да потому, что они хоть ненадолго отвлекают человека, уводят его от людей и города, заставляют попотеть и возвращают с небес на землю» — рассказчик.

«Когда копаешься в саду, самое время пофилософствовать» — рассказчик.

«Тот, кто тащит на спине по своей лужайке мешок навоза, сродни Атласу, у которого на плечах вращается земной шар» — Сэмюэл Сполдинг.

«Копая землю, покопайся у себя в душе» — Сэмюэл Сполдинг.

«Вертите лопасти этой косилки, Билл, и да оросит вас живительная струя Фонтана юности» — рассказчик.

«Ты права, Лина. Мужчины такой народ — никогда ничего не смыслят» — Лео Ауфман.

«Ешь, пей, спи, дыши и перестань смотреть на меня такими глазами, будто в первый раз видишь» — персонаж (не назван).

«Человек живёт в настоящем, будь то молодое настоящее или старое настоящее; но иного он никогда не увидит и не узнает» — рассказчик.

«В войне вообще не выигрывают, Чарли. Все только и делают, что проигрывают, и кто проиграет последним, просит мира» — рассказчик.

«Я помню лишь вечные проигрыши, поражение и горечь, а хорошо было только одно — когда всё кончилось. Вот конец — это, можно сказать, выигрыш, Чарльз, но тут уж пушки ни при чём» — рассказчик.

«Вот кто ездит девяносто лет, девяносто пять, сотню, тот самый настоящий путешественник» — рассказчик.

«Мы старые и немощные, а признаваться в этом не хочется даже самим себе. Мы стали опасны для общества» — персонаж (не назван).

«Тысяча галлонов чая и пятьсот печений — вполне достаточно для одной дружбы» — персонаж (не назван).

«— Бывает так, что всё хорошо кончается? — Бывает — в пьесках, которые показывают на утренниках по субботам» — Том Сполдинг (вопрос), персонаж (ответ).

«Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и всё это вместе — лучшего лекарства не придумаешь. Это тебе говорит Том Сполдинг, доктор медицины» — Том Сполдинг.

«Ведь сейчас, наверно, на тысячу миль вокруг только мы одни остались под открытым небом» — рассказчик.

«А вдруг в глубине души тебе и правда не хочется жить?» — персонаж (не назван).

«Он догоняет, не оборачивайся, не смотри, если увидишь его — перепугаешься насмерть и уже не сможешь двинуться с места. Беги, беги!» — персонаж (не назван).

«— До свиданья! — сказал дедушка» — дедушка.

«Старьёвщик, думал он, мистер Джонас, где‑то вы сейчас? Вот теперь я вас отблагодарил, я уплатил долг. Я тоже сделал доброе дело, ну да, я передал это дальше…» — рассказчик.

«— Карандаши, Дуг, десять тысяч карандашей! — Тьфу ты, пропасть! — Блокноты, грифельные доски, ластики, акварельные краски, линейки, компасы — сто тысяч штук!» — Том Сполдинг (первая реплика), Дуглас (вторая).

«— Не смотри. Может, это просто мираж! — Нет, — в отчаянии простонал Том. — Это школа» — персонаж (первая реплика), Том (вторая).

«Следующий год будет ещё больше, и дни будут ярче, и ночи длиннее и темнее, и ещё люди умрут, и ещё малыши родятся, а я буду в самой гуще всего этого. Я буду каждое утро развёртывать мир, как резиновую ленту на мяче для гольфа, а вечером завёртывать обратно» — Том Сполдинг.

«Прогулка весенним утром лучше восьмидесятимильной поездки в автомобиле с усиленным мотором. Знаешь почему? Потому что она полна ароматами и привкусами, богата растительностью» — рассказчик.

«Есть время искать и находить» — рассказчик.

«— Какая ещё новая бредятина пришла тебе в голову? — Я живу» — персонаж (вопрос), Дуглас (ответ).

— Том! Как по-твоему, все люди знают… знают, что они… живые?
— Хорошо бы так, — прошептал Дуглас.

— Смастерите для нас Машину счастья!
— Не смейтесь, — сказал Лео Ауфман. — Для чего мы до сих пор пользовались машинами? Только чтоб заставить людей плакать.
— Машина счастья готова, — прохрипел Лео Ауфман.
— Нет, нет! Это неважно, и правильно, что неважно. А вот твоя Машина уверяет, будто это важно! И я начинаю ей верить!

— Вы что, не верите мне? — сказала миссис Бентли.
— Не знаю, — сказала Джейн. — Нет, не верим.
— Но это просто смешно! Ведь ясно же: все когда-то были молодыми!

— Обещаешь мне одну вещь, Дуг? Обещаешь, что ты всегда будешь меня помнить, обещаешь, что будешь помнить моё лицо и вообще всё?
— Обещаю, — ответил Дуглас.
— Дуг, закрой глаза. Теперь скажи: какого цвета у меня глаза? Нет, ты не подсматривай! Ну? Какого цвета?
— Ну, знаешь, Джон, это нечестно.
— Говори!
— Карие.
— Вот и нет.
— Как же нет?
— А вот так. Даже непохоже.
— А ну-ка, повернись, — сказал Дуглас. — Открой глаза, я посмотрю.
— Что толку, — ответил Джон. — Ты уже забыл. Я ж говорю, со мной тоже так бывает.
— Да повернись ты! — Дуглас схватил друга за волосы и медленно повернул его голову к себе.
— Ну ладно…
— Зелёные…
— У тебя глаза зелёные… Ну и что же? Это очень похоже на карие. Почти светло-карие.
— Дуг, не ври мне.
— Ладно, — тихонько сказал Дуглас. — Не буду.

— Том, — сказал Дуглас. — Обещай мне одну вещь, ладно?
— Обещаю? А что это?
— Конечно, ты мой брат, и, может, я другой раз на тебя злюсь, но ты меня не оставляй, будь где-нибудь рядом, ладно?

— Вы толком и сесть-то не можете — непременно наступите на кошку. Пойдете по лужайке — непременно свалитесь в колодец. Всю жизнь вы катитесь по наклонной плоскости, Эльмира Элис Браун. Почему бы вам честно в этом не признаться?
— Нет, вы только поглядите на себя, Эльмира! Всю жизнь вы обвиняете других в том, что ноги у нас спотыкливые, а руки — крюки! Вы когда-нибудь читали Шекспира? Там есть указания для актёров: «Волнение, движение и шум». Вот это вы и есть. Волнение, движение и шум. А теперь ступайте-ка домой, не то я насажаю шишек вам на голову и прикажу всю ночь вертеться с боку на бок. Брысь отсюда!
— Эльмира, я обещаю, я клянусь, Эльмира, если только вы останетесь живы, если вы не умрёте… Эльмира, вы слышите меня? Слушайте же! С этой минуты я буду ворожить только ради добрых дел. Больше никакой чёрной магии, одна только белая!

— Вы готовы уничтожить всё, что есть на свете хорошего. Только бы тратить поменьше времени, поменьше труда, вот чего вы добиваетесь.

— Чтобы стать мужчинами, мальчишки должны странствовать, всегда, всю жизнь странствовать, — произнёс один из персонажей.

— Ведь прошлогодние туфли уже мёртвые внутри. Они хороши только одно лето, только когда их надеваешь впервые. Но к концу лета всегда оказывается, что на самом деле в них уже нельзя перескочить через реки, деревья или дома, — они уже мёртвые, — размышляет Дуглас.

— Значит, можно вырасти и всё равно не стать сильным? Значит, стать взрослым — вовсе не утешение? Значит, в жизни нет прибежища? Нет такой надёжной цитадели, что устояла бы против надвигающихся ужасов ночи? — спрашивает один из героев.

— Кинокартины? Радиоприёмники? Стереоскопические очки? Если собрать всё это вместе, всякий человек пощупает, улыбнётся и скажет: «Да, да, это и есть счастье», — рассуждает Лео Ауфман.

— Старые билеты — обман. Беречь всякое старьё — только пытаться обмануть себя, — говорит один из персонажей.

— А раньше хотелось!
— Да.
— Джон упорно смотрел вдаль. — Наверно, сейчас просто не время.
— Джон, что с тобой? Ты какой-то странный…

— Я не хочу умирать, — беззвучно закричал Дуглас.
— Всё равно придётся, — сказал голос внутри. — Хочешь не хочешь, а придётся.

— Гоп-ля-ля! Тру-ля-ля! Только дурак хочет умереть! То ли дело плясать и петь!
Когда звучит погребальный звон,
Пой и пляши, дурные мысли — вон!
Пусть воет буря,
Дрожит земля,
Пляши и пой,
Тру-ля-ля, гоп-ля-ля!
— Счастье, Дуг, вот оно, счастье!

— Некоторые люди слишком рано начинают печалиться, — сказал один из персонажей. — Кажется, и причины никакой нет, да они, видно, от роду такие.

— В том-то и беда с вашим поколением, — сказал дедушка. — Мне стыдно за вас, Билл, а ещё журналист! Вы готовы уничтожить всё, что есть на свете хорошего. Только бы тратить поменьше времени, поменьше труда, вот чего вы добиваетесь.

— Чтобы стать мужчинами, мальчишки должны странствовать, всегда, всю жизнь странствовать, — произнёс один из персонажей.

— Ведь прошлогодние туфли уже мёртвые внутри. Они хороши только одно лето, только когда их надеваешь впервые. Но к концу лета всегда оказывается, что на самом деле в них уже нельзя перескочить через реки, деревья или дома, — они уже мёртвые, — размышляет Дуглас.

— Значит, можно вырасти и всё равно не стать сильным?
— Значит, стать взрослым — вовсе не утешение?
— Значит, в жизни нет прибежища?
— Нет такой надёжной цитадели, что устояла бы против надвигающихся ужасов ночи? — спрашивает один из героев.

— Кинокартины? Радиоприёмники? Стереоскопические очки? Если собрать всё это вместе, всякий человек пощупает, улыбнётся и скажет: «Да, да, это и есть счастье», — рассуждает Лео Ауфман.

— Старые билеты — обман. Беречь всякое старьё — только пытаться обмануть себя, — говорит один из персонажей.

— Как хорошо летним вечером сидеть на веранде; как легко и спокойно; вот если бы этот вечер никогда не кончался! — сказал Дуглас.
— Верно! — подхватил другой персонаж.

— Обещаешь мне одну вещь, Дуг? Обещаешь, что ты всегда будешь меня помнить, обещаешь, что будешь помнить моё лицо и вообще всё? — спросил Джон.
— Обещаю, — ответил Дуглас.

— Дуг, закрой глаза. Теперь скажи: какого цвета у меня глаза? Нет, ты не подсматривай! Ну? Какого цвета? — настаивал Джон.
— Ну, знаешь, Джон, это нечестно, — ответил Дуглас, вздрагивая веками.
— Говори!
— Карие.
— Вот и нет.
— Как же нет?
— А вот так. Даже непохоже.

— А ну-ка, повернись, — сказал Дуглас. — Открой глаза, я посмотрю.
— Что толку, — ответил Джон. — Ты уже забыл. Я ж говорю, со мной тоже так бывает.
— Да повернись ты! — Дуглас схватил друга за волосы и медленно повернул его голову к себе.
— Ну ладно…
— Зелёные…
— У тебя глаза зелёные… Ну и что же? Это очень похоже на карие. Почти светло-карие.
— Дуг, не ври мне.
— Ладно, — тихонько сказал Дуглас. — Не буду.

«Вино из одуванчиков» (англ. Dandelion Wine) — роман американского писателя Рэя Брэдбери, впервые изданный в 1957 году.
Произведение во многом автобиографично: главный герой — мальчик по имени Дуглас Сполдинг — аллюзия на самого Брэдбери: Дуглас — это его второе имя, а Сполдинг — девичья фамилия его бабушки по отцу. Вместе с романами «Лето, прощай!» и «Надвигается беда» представляет трилогию воспоминаний Брэдбери о детстве, проведённом в Уокигане.

Сюжет книги:
Действие происходит летом 1928 года в вымышленном городе Гринтауне, штат Иллинойс, прототипом которого является родной город Брэдбери — Уокиган. В центре сюжета — братья Сполдинг: Дуглас (12 лет) и Том (10 лет). Повесть состоит из вереницы историй, приключившихся в маленьком городке за три летних месяца с братьями, их родственниками, соседями, друзьями, знакомыми. Название символично: герои каждый год готовят вино из одуванчиков, что метафора: «Вино из одуванчиков — пойманное и закупоренное в бутылки лето».

Персонажи: Дуглас Сполдинг — главный герой, 12-летний мальчик, который через наблюдения за жизнью и собственные открытия постигает суть бытия, ведёт блокнот с записями «Открытия и откровения» и «Обряды и обыкновенности»; размышляет о жизни, смерти, времени; помогает дедушке делать «вино из одуванчиков». Томас (Том) Сполдинг — младший брат Дугласа (10 лет), ведёт записи о том, сколько раз в жизни совершил то или иное действие, поддерживает брата в летних приключениях, вместе с ним переживает важные жизненные откровения. Папа Сполдинг — заботливый отец, старается привить детям практичность (например, объясняет Дугласу, что прошлогодние туфли «ещё хорошие»), участвует в семейных делах. Мама Сполдинг — любящая мать, оберегает детей, вместе с Томом сталкивается с ощущением страха перед оврагом (символом смерти). Дедушка Сполдинг — мудрый, немного загадочный, учит внуков ценить простые радости жизни, мастерит «вино из одуванчиков» (символ сохранённого лета), делится жизненным опытом. Бабушка Сполдинг — хранительница семейных традиций, использует «вино из одуванчиков» как «бальзам из солнечных лучей» для больных зимой. Прабабушка Сполдинг — представительница уходящего поколения, часть семейной истории. Лео Ауфман — городской ювелир, умелец (чинит велосипеды, автоматы, работает киномехаником), создаёт по просьбе мальчиков «Машину счастья», любящий муж (жена — Лина), отец шестерых детей. Лина — жена Лео Ауфмана, заботливая, поддерживает мужа. Билл Форестер — молодой газетчик (31 год), делится с Дугласом жизненным опытом, рассказывает о своих чувствах и путешествиях. Полковник Фрилей — старик, рассказывающий мальчикам увлекательные истории. Мистер Сэндерсон — владелец обувной лавки, даёт Дугласу 10 заданий за плату, помогает мальчику заработать на желанные теннисные туфли. Мисс Элен Лумис — 95-летняя женщина, часть колоритного мира Гринтауна. Лавиния — «девица 33 лет», которая убила Душегуба, добавляет драматизма сюжету. Миссис Элен Бентли — 72-летняя женщина, участвует в жизни городка. Мистер Джонас — старьёвщик, загадочная фигура в сюжете. Джон Хаф — друг Дугласа, участвует в летних приключениях. Чарли Вудмен — друг Дугласа. Мисс Ферн и мисс Роберта — две старые сестры, колоритные персонажи Гринтауна. Тридден — старый вожатый трамвая. Мистер Мрак — владелец Галереи искусств. Тётя Роза — родственница семьи Сполдингов. Эльмира Браун и Клара Гудуотер — члены клуба «Жимолость», добавляют комические и бытовые штрихи в повествование.